Саамы и Ферсман

Доктор геолого-минералогических наук В.В.Щербина в очерке «Ферсман в жизни» писал: «Александр Евгеньевич был очень прост в общении, и хотя невероятно много работал и всегда был занят, попасть к нему на прием было легко. Он не только не чуждался общения с простыми людьми, но, наоборот, проявлял искреннее внимание и интерес к их нуждам и запросам, особенно если дело касалось находки каким-нибудь местным жителем месторождения. Так, житель Хибин лопарь Петр Галкин фигурирует в географических очерках Ферсмана, и между ними были по-своему дружеские отношения».

В книге «Три года за полярным кругом», в которой описаны научные экспедиции 1920-1922 годов, А.Е.Ферсман с большим уважением пишет о сааме Петре Галкине. Фрагменты воспоминаний, связанные с местными жителями, очень напоминают «классические» этнографические описания, проникнутые ненавязчиво поданной идеей о культурной миссии самих бытописателей. При этом от взгляда исследователя не укрылось ни одной существенной детали быта саамов. В два предложения уместились и характеристика рачительного хозяина, и описание летнего стойбища: «В Тульилухт, куда мы пришли, живет Петр Галкин с большой семьей; крепкий коренастый мужчина, прекрасный плотник, весь день усовершенствует свой чум, построенный по типу лопарских веж, но большой и удобный. У него и сараи, и несколько карбасов, сети, а в прекрасно содержимой загороди живут на свободе олени, прячась от непогоды и от комаров в низкий сарай-лемму».

Фактически А.Е. Ферсман отчасти поддерживает, отчасти создает привычный этнический образ «аборигена», опытного в обращении с природой, но не очень искушенного в общении с людьми из «культурного» мира, к которым относится с пиететом: «Мы были встречены Петром Галкиным необычайно радушно, настоящий русский чай, да еще с сахаром, скоро развязал языки, и с большей готовностью соглашался он перевезти нас на другой берег озера, как только стихнет ветер, ибо через озеро даже опытный лопарь пускается лишь с особой осторожностью зная капризы узкого водного пространства, ущемленного между гор. Мы устроили себе ночлег под елью, разложили костер, а вокруг сидели лопари и детвора, жадными глазами смотря на давно не виданных ими людей. Приход путешественников к ним это целое событие. Еще сейчас они с особым чувством уважения вспоминают других путешественников, знаменитого финляндского путешественника Рамзая, который 30 лет тому назад странствовал в этих же местах, поражая местное население и своею роскошной палаткой со столом, и своим собственным сапожником и поваром. Эти мелочи внешней жизни глубоко врезались в память стариков, и не без гордости заявляют иные, что принимали участие в восхождении Рамзая на высоты гор. Но ведь Рамзай и его спутник петрограф Гакман или ботаник Чильман были единственными культурными людьми, которые на памяти лопарей проникли в их дебри. И вот теперь снова пришли к ним «русские», и с напряженным вниманием следили они за каждым нашим словом и жестом».

С пристальным вниманием этнографа описывает А.Е. Ферсман саамские поселения на фоне ландшафта, жилища саамов и хозяйственные постройки, интерьер: «Лопарские избы представляют четырехугольную комнату с микроскопическими окнами и необычайно низким входом, в который приходится проходить совершенно скрючившись. Вдоль одной стены расположены полати, а в углу очень хитроумно сложенный из пластин луяврита очаг, постепенно сужающийся кверху и превращающийся в трубу. Лучи тепла пронизывают всю комнату, и мы с удовольствием растягиваемся на полу, на чистых оленьих шкурах, пока девочка медленно произносит слова православной молитвы…». Он обратил внимание на то, как расселяются саамы по летним стойбищам и, подытожив, заметил: «Бережно охраняют они свои права, из поколения в поколение передаваемые участки, и вольною птицей живут они в своих водах и в своих лесах».

В очерках Ферсмана о научных экспедициях саамы присутствуют практически всегда. Они проводники, знатоки мест, незаменимые помощники, в любую погоду умеющие обогреть и накормить путешественников. Горы для них привычная стихия. Давным-давно они проложили в них тропы и дороги, мигрируя со своими стадами, рыбача или охотясь. Саамы путешествуют по самым удобным местам, знают все броды: «… и мы сразу оказывались около устья Куниока в самой долина Кукисвума. Здесь среди деревьев на берегу озера мы неожиданно увидели спрятанную маленькую лопарскую лодку и весла. Мы еще в прошлом году слышали, что на Кунъявре ловит рыбу лопарская семья Кобелевых, и что у них есть на озере маленькая лодочка с изогнутым носом, несколько напоминающая нам индийские пироги. Дальше в сосновом лесу мы увидели старую лопарскую вежу, покрытую берестой, а вокруг массу вытоптанных оленьих троп»; «Мы скоро убедились, что как раз на нашей площадке остановились лопари: следы костров и оленьи тропы говорили нам об этом; да это и понятно, так как, как это потом оказалось, что долина Северного Каскасньнаиока является самым лучшим путем для движения с запада Имандры к востоку на озеро Умпъявр» и т.д.

Кое-чему Александр Евгеньевич учился и у саамов. Доктор геолого-минералогических наук О.А.Воробьева писала: «Мне пришлось еще раз сопровождать А.Е.Ферсмана в Мончу (1930г.), но уже зимой. На этот раз несколько геологов выехали с ним со станции Имандра через снежные просторы озера Имандра прямо в Монче-губу. Ехали на оленях и одной из нарт с хореем в руках управлял сам академик».

В саамских семьях хранят предания о знакомстве с Александром Евгеньевичем. Для них он «большой человек» и в то же время друг, которого зовут просто Саша, а иногда и «круглый Саша». Моя хорошая знакомая рассказывала о своей маме Анне, знавшей Ферсмана. Она до конца своих дней хранила две реликвии – газету, в которой сообщалось о полете Ю.Гагарина в космос, и фотографию Саши, которую получила от него в подарок. Семья Анны в это время жила на мысе Тульйок, на западном берегу Умбозера. В семейных преданиях сохранился рассказ, о том, как мама, большая мастерица, вязала носки Ферсману и его коллегам (материальное обеспечение экспедиций, как обычно, оставляло желать лучшего). «Только плохо он говорил «по-русски»» - комментировала она. То ли от манеры говорить быстро, зачастую скороговоркой, то ли от непонятного «академического» содержания его речи, но впечатление у нее сложилось именно такое.

«В 1931г., - писал В.В.Щербина - когда с небольшим отрядом я работал на юго-западе Ловозерских тундр, к нашему лагерю на берегу Умбозера причалила плоскодонная лопарская лодка с парусом первобытного образца, из которой вышло несколько лопарей – это была моя первая встреча с лопарями. «Откуда и зачем приехал?» - был их первый вопрос. Я представил себя и своих сотрудников и объяснил, что приехал за камнями. Лица лопарей озарились улыбкой: «Большого начальника Александра знаешь? Катерину длинную знаешь? - наперебой задавали они вопросы. (я понял, что речь идет об А.Е.Ферсмане и Екатерине Евтихиевне Костылевой)».

Поэт Л.И.Ошанин, посвятивший академику не одну строфу, писал: «И снова шли отряды Академии, уже ни один, а четыре, восемь, двенадцать, четырнадцать. И их, как старых знакомых встречали лопари в Монче, в Ловозере, в Волчьей. Лопарка Матрена, что с испокон веков живет и рыбачит на Сейтъявре, прочувственно спрашивала:

-А где же Саша?

И «Сашей» оказался не кто иной, как Александр Евгеньевич. Матрена представляла Ферсмана как «самого главного начальника», который должен вести обязательно все отряды, который знает мудрую тиетту (науку) и рассказывает им, лопарям, о множестве всяких интересных вещей».

К саамской теме Александр Евгеньевич не раз возвращался и в своей художественной книге «Воспоминания о камне». Написана она в 1940 году, когда уже была сделана масса открытий, заложены новые города, промышленное освоение Кольского полуострова шло полным ходом. Преобразовательный пафос, идеи превращения хаоса – в космос, дикости –в цивилизацию, почти сказочной предыстории – в историю определяют риторику ферсмановского текста: «Новые люди, молодое поколение – не без ошибок, но полные искренней любви к делу – сумело сломать это старое, и новый, самый молодой город Советского Союза вырастает там, где на курьих ножках стоял сарайчик старого саами Архипова, где на Лумболке имела свою избушку его сестра Матрена, где нетронутой белела целина сплошного ягельного мха».

Автору этого материала довелось беседовать с Гавриилом Дмитриевичем Рихтером, тем самым географом, который привез в Питер непонятные образцы из Монче-тундры, позволившие А.Е.Ферсману предположить наличие медно-никелевых руд в этих местах. Гавриил Дмитриевич в это время составлял карту побережья озера Имандра. Проводником у него был Калина Архипов. С помощью доступных для того времени приборов ученый определял направления береговых линий. Калина, как правило, поправлял его, иногда до градуса, и как утверждал Г.Д.Рихтер, всегда был более точен, подтверждая тем самым бытовавшее среди путешественников убеждение в необыкновенном чутье саамов в выборе направлений.

В очерках А.Е. Ферсману, Калина Иванович Архипов превратился в символическую фигуру «первопоселенца» города Мончегорска. Ему и его семье посвящена экспозиция в городском краеведческом музее, живописные полотна, до детали точно иллюстрирующие приведенное описание. Редкое стихотворение о Мончегорске не включает образ старого саама, который призван символизировать уход старой жизни и начало новой.

Не скроем, нам дороже те путевые очерки о первых экспедициях, в которых с такой восхищением описаны впечатления о нетронутой природе, и, наверное, более стабильной жизни коренного населения края. Но А.Е.Ферсман не был бы тем Ферсманом, если бы не вложил в уста старого саама Архипова следующие слова, в которых звучит оценка будущего традиционного образа жизни коренного населения: «И недаром Архипов говорил: «Нет нам места больше на Монче-губе. Хоть бы в музей нас взяли»».

Трудно и вряд ли возможно точно определить, до какой степени сознательно творил А.Е. Ферсман «миф о Кольском Севере» в целом и в частностях – вроде «саамской легенды» об эвдиалите. О чем-то он написал прямо, что-то прочитывается в сносках, что-то, наверное, не подлежит расшифровке. Культуротворческое начало его деятельности и самой жизни бесспорно, ибо любое научное творчество есть и игра. И вполне естественно, по всем законам бытия, был сотворен миф о самом Ферсмане, что возможно лишь в случае, когда мы имеем дело с личностью, преображающей вокруг себя социальное пространство.